меню

 
ГЛАВНАЯ
 
 
ДО и ПОСЛЕ открытого урока
 
 
СБОРНИК игровых приемов обучения
 
 
Теория РЕЖИССУРЫ УРОКА
 
 
Для воспитателей ДЕТСКОГО САДА
 
 
Разбор ПОЛЁТОВ
 
 
Сам себе РЕЖИССЁР
 
 
Парк КУЛЬТУРЫ и отдыха
 
 
КАРТА сайта
 
 
Узел СВЯЗИ
 

РЕЧЬ в «теории действий» П.М.Ершова

Узел СВЯЗИ Отдел педагогических поисков… и ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫХ площадок Театрально-педагогические МАСТЕРСКИЕ Статьи по ТЕОРИИ… театрально-педаг. образования
[2]
Парк КУЛЬТУРЫ и отдыхаВЫСТАВОЧНЫЙ павильон «Лабиринты» → «Кабинет П.М.ЕРШОВА»

     

А.П.Ершова, канд.пед.наук,
Е.А.
Аккуратова, канд.пед.наук

Научная и художественная интерпретация разнообразия форм РЕЧЕВОГО общения

 
О «теории словесных действий» (из научного и театрального наследия  П.М.Ершова)

В книгах П.М.Ершова, чьё столетие не так давно отмечалось театральной и научной общественностью, читатели могут познакомиться с  оригинальным аспектом изучения особенностей речи человека. Чтобы обеспечить актеров возможностью воплощать на сцене «жизни человеческого духа» (по Станиславскому), Пётр Михайлович Ершов  разработал два фундаментальных направления в рассмотрении вербальных аспектов общения между людьми.

Первое направление можно назвать исследованием того, как и какая мысль оформляется говорящим в законченную или незаконченную фразу. У П.М.Ершова этот раздел технологии актёрского искусства называется «лепка фразы». Причём, открытые П.М. Ершовым  законы «лепки» очень простые и доступны не только актёрам.

Всем известные противопоставления, перечисления, пояснения, эпически бесконечная речь и сопоставления  в произнесении различаются, по ершовской технологии, точнее – характеризуются интонационными (вверх, вниз, на одной ноте) изменениями голоса. В книге «Технология актерского искусства» точно названы особенности произнесения простой фразы и сложной фразы. По Ершову, важно то, считает ли говорящий свою мысль простой или сложной. В его предложении может быть мало слов, но оно будет произнесено как сложная фраза. А может быть слов много, но произнесена фраза (мысль) будет – как простая.

Петр Михайлович назвал также особенности, которые отличают произнесение ограниченного и неограниченного перечисления.

Актёр, вооружённый такими знаниями и умениями из любого  текста делает живую речь в полном соответствии со своим замыслом и в согласии с тем, как он понимает и видит своего персонажа, чьи слова должны звучать, как самые необходимые и нужные тому, кто их произносит.

Для любого психолога и педагога это направление исследования Петра Михайловича и его открытия, его система могут оказаться полезными в двух случаях. Когда требуется лучше понять особенности того, с кем разговариваешь. И когда сам хочешь быть каким-то специально выразительным. Например, учителям все правила по всем учебным предметам, содержащие  перечисление, категорически следует произносить как ограниченное перечисление. Так оно лучше запоминается теми, кто слушает заучиваемое правило.

А всякое своё публичное выступление красиво начинать с противопоставления. Если ваш собеседник склонен говорить и общаться с помощью противопоставлений, можно увидеть в этой особенности «лепки фраз» его склонность к полемике, к более широкому пониманию того, о чём он говорит, к тому, чтобы активизировать аргументацию и поступки собеседника. Люди, склонные к оформлению своих мыслей в «простые фразы», проявляют в этом другие особенности отношения к собеседнику или собеседникам. Они как бы призывают к упрощению всего того, что стоит за словами. Собственно все, кто знакомится с идеями Петра Михайловича о «лепке фразы», обогащаются новым пониманием особенностей всякого вербального общения.

Второе направление исследований живой речи привело автора «Технологии» к выдвижению блестящей идеи о необходимости отбора  некоторого количества способов словесного воздействия из существующего в жизни интонационного многообразия. В результате чего выявилось одиннадцать «простых» словесных действий,  простых  опорных способов воздействия словом человека на человека. «Словесное воздействие» – это такой необычный материал, на который сначала обратил внимание Константин Сергеевич Станиславский. Артист, по К.С. Станиславскому, чаще всего «действует» словом. Артисты, конечно же, еще и обнимаются, и дерутся, и таскают чемоданы, носят и ставят на стол бутылки и стаканы. Достают и курят сигареты. Что-то из этого перечня они делают не по-настоящему (например, дерутся – не по- настоящему), а что-то по-настоящему. Вот говорят и действуют, словом они совсем по-настоящему ( во всяком случае это от них требуется).

Уже в 1940 году в журнале «Театр» П.М. Ершов писал: «Действуя словом, мы не только передаём его смысл, мы уточняем и поправляем этот смысл, мы даём ему действенную направленность, активизируем его  способом произнесения».

Речь как воздействие, как действие словом, как осуществляемое намерение чего-то достигнуть, что-то изменить в том и тех, к кому речь обращена, предстаёт перед тем, кто знает систему простых словесных действий П.М. Ершова, как симфония намерений. Причём эти намерения имеют вполне осязаемую, видимую и слышимую материальную форму.

В своей книге Пётр Михайлович назвал и особенности поз, голоса и мимики, соответствующие каждому из  одиннадцати опорных действий. Хочет человек обратить на себя внимание тех, кто представляются ему невнимательными к нему в данную минуту, он  прибегает к простому словесному действию «звать». Так Пётр Михайлович назвал одно из одиннадцати простых словесных действий. Однако обнаружились значительные трудности в понимании словесного обозначения конкретного действия. Теперь мы в своей педагогической практике называем опорные словесные действия звукосочетаниями, например «звать» – «зва», «упрекать» – «уп». За названием УП стоит определенное действие, как за нотой «до» — определенный звук.

Мы постоянно сталкиваемся с непониманием системы П.М. Ершова из-за её терминологии. А именно – из-за называния  автором обиходными глаголами простых словесных действий. Мы пришли к выводу, что словесные действия, как и звуки, лучше именовать условными значками. Музыкальные ноты названы буквосочетаниями и словесные действия мы теперь называем, как ноты: ЗВА, ПРО, ПРИ, УД, ПРЕ, ОБЯ, ОТ, УЗ, УТ, ОБО, УП.

Теорию простых словесных действий Петра Михайловича Ершова взяли на вооружение некоторые молодые артисты, преподаватели основ театрального искусства, школьные учителя и даже воспитатели детских садов, чтобы и самим более грамотно отбирать словесные формы воздействия и других научить пользоваться разными словесными действиями, которые представятся самыми правильными: для ситуации, для данного говорящего и для данного слушающего.

Названные нами здесь два направления исследований Ершова особенностей вербального общения не единственные в его книгах. Заинтересованный читатель может обратиться  к трудам П.М. Ершова, чтобы убедиться в продуктивности соединения теоретического – психологического и практического – исполнительского подхода, осуществлённого Петром Михайловичем. К «Технологии актёрского искусства», и к «Искусству толкования», где первая часть – «Режиссура как практическая психология» и вторая  – «Режиссура как художественная критика». Добавим, что в 2009 году вышла « Скрытая логика страстей, чувств и поступков», где собраны все три предыдущие книги в сокращённом варианте, а в 2010 году переиздана и дополнена «Режиссура как практическая психология»

Прежде чем познакомить читателя с выявленными П.М. Ершовым особенностями речи, соответствующими доминантным интересам, потребностям человека, приведем пример из учительской педагогической практики.

Занимаемся мы словесными действиями с учителями-руководителями школьных театральных коллективов. Не для того, чтобы они учителя-руководители учили словесным действиям своих юных артистов – школьников, а только для того, чтобы лучше слышали, что происходит у них на сцене. Чтобы там звучала разнообразная и действенная речь. Чтобы артисты действовали словом, как в настоящей жизни.

Тут недоверчивый читатель морщится. Какое там по-настоящему, если всё на сцене игра. В том и дело, игра будет интересна, если в ней что-то будет по-настоящему.

Пользуясь теорией словесных действий П.М.  Ершова, в работе над проблемой речевой выразительности учительской речи, мы легко убеждаем педагогов в том, что композиция из словесных действий ОБО, ОБЯ, УД и УЗ полезнее, чем композиция из ОТ, ПРИ, УТ и УП.

Эта теория позволяет во всякой живой человеческой речи улавливать и различать оттенки одиннадцати интонаций. За каждой из одиннадцати интонаций стоит своё «действие». То есть сознательные, а чаще бессознательные усилия изменить что-то в поведении и представлениях того, к кому обращаешься. По П.М. Ершову, эти усилия имеют разные цели: поднять самочувствие партнёра или ухудшить это самочувствие. Включить волевые механизмы, разбудить воображение. Внедрить правильные
понимания. Обогатить свою память или память того, к кому обращаешься. Наконец,  – привлечь к себе внимание. Шесть «адресов» и одиннадцать простых словесных действий, как определил П.М.Ершов.

Оказалось, крайне сложно приобщить учителей к пониманию того, что важно не только то, что они говорят, но и то, как они это говорят. То есть понять особенности «действия» ими совершаемого. Произносит, например, учитель слова: «Зачем ты это сделал?» А я говорю: «Зачем же Вы ругаете ребенка!» Учитель ничего не понимает. Он думает, что не ругал. Но я чётко уловила в его интонации  «действие» УПРЕКАТЬ (нота – УП) из классификации П.М. Ершова.  И, значит, ребенок, к которому обратился учитель, тоже поймёт, что учитель  недоволен, что учителю не нравится то, что он сделал. Тогда и отвечать воспитуемому на поставленный «вопрос» приходится сразу  с учетом выраженного взрослым недовольства. А на  чистый вопрос (словесное действие – «узнавать», или нота – УЗ) мы чаще получаем честный ответ.

Легко догадаться, что мы взрослые получаем от школьников только такие ответы, какие задаём им своими особенностями словесных действий, звучащими в вопросе. Ученик, угадав недовольство, начнет увиливать или оправдываться: «Я не хотел сделать ничего плохого. Я не знал, что этого нельзя делать». А «зачем» что-то им сделано (как спрашивал учитель), мы так и не узнаем. Не ответит же он учителю: «Я сделал это для того, чтобы Вы разозлились»

И так всегда в нашей обычной деловой, родительской, учительской или интимной жизни. Считаем, что сказали то-то и то-то, а нас услышали и поняли как-то уж совсем не так, как мы хотели. Хотя слова мы говорили правильные. Но, если знаешь теорию словесных действий – не удивляешься непониманию. Благодаря ей, понимаешь, что, во-первых, иногда «говоришь»  совсем не  то, что хочешь сказать, а во-вторых, каждый в нашем высказывании понимает то, что его особенно задело из всего «содержания»  речи.

Думается, что теорию словесных действий П.М. Ершова, и названные им одиннадцать простых словесных действий можно считать опорными камушками в болоте поиска всякого взаимопонимания. А, лучше сказать, всякого взаимоуважения друг друга в любом общении.

Именно в интонациях читаем мы неуважение к себе, пренебрежение, или любовь, нежность и доверие. Так с некоторыми людьми нам общаться приятно, даже если мы с ними спорим, а с другими мы избегаем разговаривать, так как противно слушать, как с тобою разговаривают.

Вот и  не устаём мы  проводить с учителями и актёрами занятия по словесным действиям. Обычно они потом спрашивают, а почему нас не учили этому в институте? Наверное, потому что те, кто готовит педагогические  и актёрские кадры или не знают теорию П.М. Ершова, или не согласны с нею, или не умеют преподавать словесные действия так, чтобы это стало полезно в работе учителя и актера.

Потребностно-информационная концепция личности, которую разрабатывали психофизиолог П.В.Симонов и режиссёр П.М.Ершов, позволила Петру Михайловичу дополнить понимание особенностей вербального общения. Пётр Михайлович написал целый раздел в книге «Искусство толкования»: «Речь и ее связь с доминирующими потребностями».

П.М. Ершов показал как структура потребностей человека проявляется в его звучащей речи. В речи человека отражается все, что связано с характером его цели: ее сложность или простота, расстояние до нее. В звучании речи по наблюдению Петра Михайловича проявляется даже асимметрия человеческого мозга. Петр Михайлович ссылается на В. Деглина, который пишет: «Словесная речь — и “создание” слов, и их восприятие — целиком и полностью связана с деятельностью левого полушария. И это понятно. Система слов — это система символов, обобщений, поднявшихся над непосредственными индивидуальными явлениями.» (Деглин В.Л. Функциональная асимметрия – уникальная особенность мозга// Наука и жизнь, 1975. – №1, с. 112)

Но в речи, как мы писали выше,  есть и несловесное средство связи, несловесный носитель информации — интонация, голос, тело. Интонирование собственной речи и восприятие интонаций связаны с деятельностью правого полушария. У В.Деглина мы находим  “Правополушарная” речь по своему эволюционному возрасту старше, древнее “левополушарной”»

Отсюда, П.М. Ершов предлагает видеть, что в звучащей речи тяготеет к целеполаганию и к расходованию сил и что — к средствам и к экономии сил, в чем — влечения и нужды, в чем — разумность, логика и здравый смысл.

По мнению П.М. Ершова, три группы исходных человеческих потребностей можно уподобить трем основным цветам солнечного спектра. Ни один из них нельзя получить из двух других, но любой реальный цвет может быть из них составлен, и каждый из них в совершенно чистом виде практически не встречается. Так же, полагал П.М. Ершов, независимы одна от другой потребности биологические, социальные и идеальные.

Согласно П.М. Ершову несводимость каждой из трех групп потребностей к любой другой предопределяет и выбор средств ее удовлетворения. Значит, давление каждой должно выразиться в стремлении к определенным средствам, из числа тех, которые применимы в данной ситуации и находятся в распоряжении субъекта.

Согласно потребностно-информационной концепции, человек бывает более или менее вооружен, но некоторым минимумом обладает все. В минимум этот входит и речь: некоторый, больший или меньший, запас слов и голос, дающий возможность разнообразно использовать имеющийся словарь.

Употребляя слова, человек либо обозначает, либо обосновывает то, что ему нужно, а обозначая нужное, он руководствуется и тем, для чего оно ему нужно.  Это «обозначение» П.М. Ершов называет аргументацией.

П.М. Ершов напоминает нам, что литературный текст пьесы складывается из ремарок автора и «речей» персонажей, в которых отражаются их потребности. Но текст пьесы есть, кроме того, художественное произведение словесного искусства, и он, следовательно, есть результат особого отбора, а потому выражает потребности не только действующих лиц, но и автора, создавшего их. Со словом в драме происходит то же самое в принципе, что и в поэзии, где, как пишет Ю. М. Лотман, «уже простое включение слова в стихотворный текст решительно меняет его природу: из слова языка оно становится воспроизведением слова языка и относится к нему, как образ действительности в искусстве к воспроизводимой жизни. Оно становится знаковой моделью знаковой модели. По семантической насыщенности она резко отличается от слов языка нехудожественного» (Лотман Ю.М Структура художественного текста. – М.: Искусство, 1970, с. 174).

Подчеркнем, что отмеченная Ю.М. Лотманом особенность поэтического слова служит иногда поводом игнорировать на сцене его исходную первоначальную функцию — служить аргументацией во взаимодействиях. Тогда театр теряет своё главное средство выражения – действие, а само поэтиче­ское слово теряет отмеченную Ю. М. Лотманом семантическую насыщенность. Словесная аргументация делается как бы случайно подвернувшейся действующему лицу, и связь ее с целостной структурой его потребностей ослабевает.

Повышенная семантическая насыщенность слова в художественном тексте обязывает к повышенной ответственности в обращении с ним на сцене, в частности — в проникновении через текст высказываний к структуре потребностей персонажей и в сценическом воплощении этой структуры характером использования данного текста. Драматург изображает борьбу не ради нее самой, а ради ее обобщающего, метафорического смысла, на который намекают события сюжета. Но чтобы намекать на обобщающий смысл, события эти должны, прежде всего, состояться, а речи действующих лиц должны осуществить их.

Речь по природе и назначению своему может служить удовлетворению только тех потребностей, которые так или иначе связаны с человеком — партнером, значит — с взаимодействием (по П.М. Ершову – с борьбой).

 

Давление потребностей биологических

П.М. Ершов подчёркивает, что поступки, продиктованные биологическими потребностями как таковыми, не нуждаются в логических обоснованиях и, следовательно, — в словесной аргументации вообще. Для удовлетворения биологических потребностей слова не нужны, и животные без них обходятся. Поэтому давление биологических потребностей влечет за собою случайность, приблизительность, трафаретность формулировок, их безответственность, пренебрежение к логике, обилие логических погрешностей, пробелов, нелепостей.

Всякого рода пренебрежение к обоснованиям, представления о достаточности явно недостаточных аргументов, очевидно бессмысленные преувеличения и преуменьшения оснований, всевозможные словесные штампы в ругани, бранные и ласкательные слова и выражения, лишенные реального конкретного смысла, скверно­словие — во всем этом обнаруживается давление биологических потребностей при удовлетворении (или попытках удовлетворения) сложных производных потребностей. Это бывает давление, характерное для отдельного человека или для определенной социальной среды, отражающееся на навыках отдельного человека (его культуре).

Каждый из нас может заметить как это иногда бывает в жизни: разумный логический спор иногда делается постепенно  все менее логичным; сперва проявляется недостаточность слова как такового; возникают преувеличения и аргументация нелогичная, случайная, безответственная; за нею следует ругань все более откровенная и к предмету спора отношения не имеющая; а за руганью идет физическая драка, которая может сопровождаться криком и словами, совершенно бессмысленно произносимыми. Так давление биологических потребностей превращается в их безраздельное господство. Человеческое уступило месту животному, чисто биологическому, и слова стали не нужны. Но даже и в таких случаях человек обычно все же остается человеком и потому какие-то слова произносит, пытаясь помочь ими даже там, где они явно и очевидно помочь не могут. Так, у Лермонтова Мцыри кричал в бою с барсом:

И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
Как будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я — и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как будто с детства мой язык
К иному звуку не привык…

Не менее характерен и противоположный вариант выхода биологических потребностей на центральное место: от делового, логически стройного обмена соображениями переход к многозначным и многозначительным намекам, потом — к паузам, обменам взглядами и улыбками, к невразумительным междометиям и жестам; наконец, к объятиям и поцелуям.

Констатировать давление биологических потребностей можно (учитывая при этом общую вооруженность и навыки наблюдаемого) увидев в аргументации небрежность, безответственность, случайность, нелепость, нелогичность   

Вспомним, что М.М. Бахтин обратил внимание на самостоятельное существование интонаций: «Наиболее существенные и устойчивые интонации образуют интонационный фонд определенной социальной группы (нации, класса, профессионального коллектива, кружка и т. п.). В известной мере можно говорить одними интонациями, сделав словесно выраженную часть речи относительной и заменимой, почти безразличной. Как часто мы употребляем ненужные нам по своему значению слова или повторяем одно и то же слово или фразу только для того, чтобы иметь материального носителя для нужной нам интонации» (Бахтин. М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979, с. 369).

Значит, речь может идти не о словесном составе текста, а о  использовании его  в качестве «материального носителя» интонации. Самый веский и объективно сильный, убедительный аргумент может быть употреблён небрежно, как случайно подвернувшийся и лишенный его действительного смысла. И наоборот, самый нелепый, нелогичный или неуместный в данных обстоятельствах аргумент может быть использован в стремлении к строгим и логически безукоризненным обоснованиям. То и другое обнаруживается не столько в словесном составе аргументации, сколько в звучащей речи — в способах употребления наличного «оружия».

Но на способах употребления словесной аргументации сказываются не только давления потребностей, но и отношение к самой этой аргументации. Оно  обусловлено общей вооруженностью и выработанными привычками к тому или иному роду «оружия». И. Бабель в «Одесских рассказах» заметил: «Человеку, обладающему знанием, приличествует важность» (Бабель И.Э. Избранное. М.: Художественная литература. 1966, с. 165). Осознающий свою   осведомленность обычно бывает скуп на слова. Невразумительность его аргументации может быть следствием представлений о своей социальной значительности (а – не давления биологических потребностей). П.М Ершов цитирует С. Цвейга, «решительный перед жерлами пушек, Бонапарт всегда теряется, когда ему приходится привлекать людей на свою сторону словами: много лет привыкший командовать, он разучился уговаривать» (Цвейг Ст. Собр. соч.: В 7 т. – М.: Правда, 1963. – Т. 2, с. 230). Неуменье уговаривать в данном случае выражает не давление биологических потребностей, а вошедшее в привычку пренебрежение к словесной аргументации.

Мы согласны с П.М. Ершовым, что люди, воспитанные в борьбе за физическое существование, привыкшие уделять много времени и труда удовлетворению своих биологических потребностей – склонны ценить физическую вооруженность выше интеллектуальной. Их представления о значимости теоретических обоснований и вообще о логике и о формулировании аргументов в споре могут резко отличаться от представлений тех, кто не привык ценить физический труд и физическую силу. Этот вариант зависимости аргументации от вооруженности можно видеть в «Плодах просвещения» Л. Толстого в противопо­ставлении речей мужиков речам образованных господ. Давление биологических потребностей на поведение мужиков может быть меньше, а на поведение господ больше, чем можно бы заключить, руководствуясь только словесным составом и строем речей тех и других. Это давление проявляется здесь не в словаре, а главным образом — в тенденциях использования скудного словаря, а далее — в характере произнесения речей.

Тот, кто привык орудовать словами, часто употребляет их не по назначению; кто привык обходиться без слов, склонен избегать их, когда они необходимы.

Так, при значительной разности вооруженностей, вооруженность взаимодействующих сказывается преимущественно на словарном составе и строе аргументации, а ее зависимость от исходных потребностей — на интонационном использовании словарного состава.

Много хороших примеров того, как давление биологических потребностей обнаруживается в нелепости, алогичности и небрежности аргументации, можно видеть в «Ревизоре» и «Женитьбе» Гоголя. Юмор многих диалогов в этих комедиях заключается именно в наивной замаскированности примитивных биологических потребностей и вытекающей отсюда нелепости выражений, претендующих на категорическую и самую простую логическую убедительность.

 

Давление потребностей социальных

По П.М. Ершову, слово и речь — наиболее экономные средства удовлетворения социальных потребностей. Все, что связано с местом человека в обществе себе подобных, что связано со справедливостью, — все это связано и со словом, с речью. Таково основное и прямое назначение словесной аргументации как таковой — употребление слов в их общепринятом смысле и такая же общепринятая, правильная логика их сочетаний — все то, что делает речь максимально понятной в возможно более широком общественном окружении.

Социальные потребности современного человека конкретизированы во множестве разнообразных практических дел.  Дела связывают людей друг с другом, а в их высказываниях эта связь осуществляется. Но эти высказывания по своему характеру бывают более, а бывают и менее деловыми. Они тем более подчинены социальным потребностям, чем яснее их деловой характер — чем больше конкретного делового содержания человек стремится вложить в свою речь, чем меньше он отвлекается на другое.   Чем больше в аргументации общепринятого в данной социальной среде в данное время здравого смысла и логики,  тем, соответственно, «чище», свободнее от внешних по отношению к ней влияний та социальная потребность, удовлетворению которой должна эта аргументация служить по представлениям употребляющего ее человека.

На содержании этих представлений, как справедливо заметил П.М. Ершов, опять-таки сказывается   вооруженность данного человека. В частности — знание собеседника, и его умение строить свою речь с учетом этих знаний. Такие знания и умения бывают разнообразны по уровню, и потому нельзя разумность аргументации ставить в однозначную связь с социальными потребностями. Речь опять должна идти о преимущественных тенденциях — о стремлении данного человека в данном случае к максимальной разумности, хладнокровной убедительности, точности и ответственности в словесной аргументации.

Деловая ориентация высказываний тяготеет к конкретности и однозначности. Это — качества, которые характеризуют официальные канцелярские документы, отвечающие своему деловому назначению — всякого рода акты, инструкции, отчеты, протоколы, договоры и т. п. Они менее всего рассчитаны на воображение и опираются преимущественно на простые факты и на общепринятую ясную логику — то есть на нормы общеизвестных знаний и на элементарное, всем доступное мышление.

Аргументация, продиктованная социальными потребностями, ориентирована на убедительность не только для того, к кому она непосредственно обращена, но рассчитана и на некую «объективную» убедительность, то есть на то, что она может быть проверена и признана убедительной любым человеком. Этот, иногда скрытый и не­осознаваемый субъектом, расчет на убедительность «объективную» — вероятно, наиболее яркий признак давления социальных потребностей.

И далее развивает свою мысль П.М. Ершов: сложный, образный, метафорический и многозначный текст можно произнести как популярную и деловую аргументацию. И наоборот – текст, близкий к канцелярскому, в произнесении может звучать как сложный, многозначный, претендующий на широкий обобщающий смысл. В таких случаях обнаруживается противоречие между потребностью и вооруженно­стью, применяемой для ее удовлетворения. Это противоречие может свидетельствовать о развитии потребностей субъекта. То есть в его наличной вооруженности обнаруживаются те потребности, удовлетворению которых он уделял много сил и времени в прошлом — его привычки, культура, образование, среда, — в применении же этой вооруженно­сти проявляется господствующая потребность данного момента или данного времени, отличающаяся от прошлой, привычной.

П.М. Ершов приходит к убедительному и оригинальному выводу, что смысл слова и фразы не может быть равен смыслу их произнесения, как текст не может быть равен подтексту потому, что любой текст каждый понимает по-своему. Игнорирование этого противоречия или его непонимание — характерная черта вы­сказываний, продиктованных социальными потребностями. Это противоречие вполне преодолевается однозначностью речи. Для простых дел однозначности слов вполне хватает. Давление социальных потребностей сказывается в склонности к упрощению дел, требующих взаимопонимания.

 

Давление потребностей идеальных

Нельзя не согласиться с П.М. Ершовым в том, что давление идеальных потребностей дает себя знать в ощущении недостаточности имеющейся в распоряжении словесной аргументации и в проявлениях этого ощущения. Когда воздействие на сознание другого осуществляется под давлением идеальных потребностей, то в словесной аргументации делаются попытки эту недостаточность восполнить, преодолеть.

Давление идеальных потребностей, связанных с наукой, ведет к расширению словаря, к усложнению аргументации специальной терминологией. Возникновение нового термина вызывается надобностью обозначить и для других нечто новое — еще не имеющее названия и обнаруженное впервые — найденное в ходе удовлетворения той ветви идеальных потребностей, которые умножают количество познанных явлений. Термин вводится вследствие недостаточности популярной, общепонятной аргументации.  

Так, пишет П.М. Ершов, в стремлении к конкретности и однозначности возникает специальный, усложненный язык — аргументация, опирающаяся на расширенный объем определенных знаний и рассчитанная на людей, обладающих этими знаниями.

Язык этот представляет собою определенную вооруженность. Его прямое назначение — введение в словесную аргументацию новых понятий. Но вооруженность эта может употребляться и вопреки ее назначению — для удовлетворения социальных потребно­стей разновидности «для себя». Тогда усложненная терминология не служит ясности знания или толкования, впервые вводимых в обиход. А наоборот — затуманиванию сообщений, приданию им сложности, видимости новизны и значительно­сти, которых они в действительности лишены. В таком случае в борьбе за удовлетворение социальных потребностей — за место в умах окружающих — происходит, в сущности, демонстрация вооруженности. За таким «бряцанием доспехами» скрывается стремление обосновать свои права на занимаемое или искомое место в человеческом обществе.

Подобный звон «оружия» часто имеет успех! Ведь всякая вооруженность в человеческом обществе  представляет собою ценность — даже женская красота, физическая сила, ловкость, остроумие.

Звон словесного «оружия» П.М. Ершов сравнивает с косметическими средствами женского кокетства: подлинная красота и обаяние не злоупотребляют косметикой! Так и подлинная наука прибегает к изобретению терминов и к пользованию ими лишь в случаях крайней необходимости, потому что стремится к простоте и ясности… Но свободное пользование научной терминологией часто вызывает уважение у тех, кто, не понимая терминов, не видит и бессмысленности их употребления. Поэтому притязания на приобщение к науке иногда с этого и начинается. Спекулятивные и описательные науки особенно удобны для этого.

Такое злоупотребление словами  отмечалось не раз.   Мы не можем не привести цитаты, которые использовал Пётр Михайлович в качестве убедительных аргументов доказательства данного высказывания.  И. П. Павлов писал: «Слова были и остались только вторыми сигналами действительности. А мы знаем, однако, что есть масса людей, которые, оперируя только словами, хотели бы, не сносясь с действительностью, из них все вывести и все познать и на этом основании направлять свою и чужую жизнь» (Павлов И.П. Избр. труды. – М.: АПН РСФСР, 1951, с. 421). И. А. Бунин любил цитировать Гёте, который говорил, что людям нечего делать с мыслями и воззрениями. Они довольствуются тем, что есть слова. Не случайно Мефистофель в «Фаусте» произносит:

Коль скоро надобность в понятиях случится,
Их можно словом заменить…

 Шопенгауэр говорил, что «большинство людей выдают слова за мысли, большинство писателей мыслит только ради писания» (Бунин И.А. Собр. соч.: В 9 т. – М.: Худож. Лит., 1965 – 1967, т. 9, с. 91). Н. Винер пишет: «Люди, избравшие своей карьерой сообщение, очень часто не располагают ничем, что они могли бы сообщить другим» (Винер Н. Кибернетика и общество/ Пер. с нем. Е.Г. Панфилова. – М.: Издательство иностр. лит., 1958, с. 141).

По утверждению П.М. Ершова, недостаточность словесных аргументаций для удовлетворения идеальных потребностей другого их варианта — потребности в качестве познания — обнаруживается в самом факте существования искусств, не прибегающих к слову как средству выражения. Искусства всех родов, кроме словесных, потому и существуют, что слово по природе своей предназначено для обслуживания потребностей не идеальных, а социальных.

Прибегая к слову как средству выражения, искусство использует его не как обозначение понятия с определенным, ограниченным смыслом, а как понятие, вызывающее широкие и далекие ассоциации. Слово делается «знаковой моделью знаковой модели», по определению Ю. М. Лотмана, приведенному выше. Словесные искус­ства, в противоположность науке, дорожат многозначностью слова и расширяют ее метафорами и другими литературными тропами. Хорошим примером такой метафоры может служить диалог с А. А. Ахматовой, приведенный в воспоминаниях Н. Ильиной. На фразу: «Ну и отвратительная сегодня погодка!» Анна Андреевна сказала: «Что вы! Восхитительная. Такая трагическая осень. Ветер рвет последние листья, солнце выходит на это посмотреть, заламывает руки и в отчаянии уходит» (Ильина  Н.И. Анна Ахматова в последние годы её жизни// Октябрь, 1977. – №2, с. 113).

Специальной научной терминологии искусства избегают как однозначности, хотя часто пользуются бытующими образами или многозначными выражениями, например, из народной или античной мифологии.

Третий мужик в «Плодах просвещения» Л. Н. Толстого наиболее косноязычен, может быть, именно потому, что он хлопочет о земле для общества и о справедливости под сильнейшим давлением идеальных потребностей. Он заботится об истине как таковой, и слова для обозначения ее кажутся ему недостаточными. Другим подобного рода примером может служить Аким из «Власти тьмы».

Бесплодные попытки найти выражения для аргументации под давлением идеальных потребностей нередко приводят к словам и формулировкам явно нелепым, похожим на те, которые по небрежности употребляются под давлением потребностей биологических. К сходным результатам приводят противоположные причины. Один из персонажей Тургенева замечает: «герой не должен уметь говорить: герой мычит, как бык; зато двинет рогами — стены валятся. И он сам не должен знать, зачем он двигает. Впрочем, может быть, в наши времена требуются герои другого калибра» (Тургенев И.С. Собр. Соч.: В 12 т. – М.: ГИХЛ, 1954 – 1958, с. 59).

Герой, движимый высочайшими идеальными потребностями, не находит слове­с­ной аргументации, чтобы обозначить их; герой, движимый биологической страстью, не нуждается в словесной аргументации. Какого имеет в виду персонаж Тургенева? Это — вопрос толкования.

В среде сугубо деловой, рациональной давление идеальных потребностей на речь человека, словарь которого беден и который не завоевал достаточного к себе внимания, воспринимается иногда как проявление потребностей примитивных, биологических, то есть комически. Так же и в неудовлетворенных бессловесных биологиче­ских страстях можно по недоразумению увидеть стремления идеальные. Многозначительное молчание часто намекает на их существование, а  паузы нередко претендуют на такую многозначительность.

Во всем, что касается нравственности, социальные потребности выступают совмест­­но с идеальными, и в каждом конкретном случае либо те, либо другие преобладают.  П.М. Ершов доказывает, что и это обнаруживается в средствах аргументации. Закон и правила, как нормы общественного поведения, а также их обоснования, стремятся к точности, краткости, однозначности и полной простоте — общепонятности. Ведь только достигая достаточной определенности, закон и нормы выполняют свои функции. В этом — их социальная природа. Но нравственный закон, кроме того, выступает и как некоторый символ — условный знак Истины или ее образ. В этом качестве  нравственный закон выражает норму удовлетворения потребностей идеальных и их участие в нравственности.

Назначение священных текстов не в их рациональном содержании, и тем более не в реальном смысле данных формулировок, а в самом факте их ритуального произнесения. Таковы присяги, клятвы, заклинания, заговоры. Отсюда — трафаретность текстов, иногда их необычайная долговечность, их особый язык (церковнославянский, латинский) и особый (часто напевный) характер их произнесения — все то, что делает словоупотребление в любом культе нормативно-условным.

Поэтому всякая пьеса оставляет, в сущности, значительную свободу видеть в авторском тексте давление какой-либо исходной потребности,   не упуская из вида, что все речи, произносимые действующими лицами, являются аргументацией во взаимодействиях, по Ершову – в борьбе.

Воображение читателя строит и конструирует   произнесение драматургического текста, используя намеки, обнаруженные в словарном составе и грамматическом строе аргументации, какого-либо из персонажей.

Подобным персонажем является каждый из нас, включённый в речевую деятельность в быту и на работе.

◊◊≡◊◊◊≡◊◊◊≡◊◊◊≡◊◊

.

Узел СВЯЗИОтдел педагогических поисков… и ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫХ площадокТеатрально-педагогические МАСТЕРСКИЕСтатьи по ТЕОРИИ… театрально-педаг. образования
[2] Парк КУЛЬТУРЫ и отдыхаВЫСТАВОЧНЫЙ павильон «Лабиринты»«Кабинет П.М.ЕРШОВА»

Яндекс.Метрика